— Не умеешь ты врать, Андрюша! Вон, гляди.
Но поднимись Александр Сергеевич в эти дни над Белыничами, окинь он взором своим этот ад, это месиво из самолетов, продирающееся сквозь море огня, он написал бы по-другому. “Есть озверение в бою!”
— Это ты брось, майор! Скажешь тоже — “на убой”. Ты хоть при них свои эмоции сдерживай, — киваю я на молодых летчиков.
Зарулив на стоянку, выскакиваю из машины и прямо под крылом читаю письмо. Ровные, аккуратные строчки, красивый, понятный почерк, а вот что пишет — непонятно. Видно, очень много пережила она за эти дни и, когда писала, хотела на одном листочке рассказать сразу все, но не получилось.
Когда этот “Юнкере” падает, я замечаю другого, и вцепляюсь в него мертвой хваткой, и бью, пока он тоже не упадет. А эскадрилья идет за мной. Она не может не идти.
Часа в три дня, едва я успеваю приняться за письмо, нас поднимают сопровождать штурмовиков. Они идут на штурмовку прорвавших нашу оборону танковых клиньев. Впервые вижу работу “Илов” в боевой обстановке. Впечатление жуткое. “Илы” бьют эрэсами, засыпают танки бомбами, поливают огнем из пушек. Внизу все горит и клубится. Появляются “Мессершмиты”, но, завидев нас, уходят, не принимая боя. Когда “Илы” разворачиваются, чтобы идти домой, вижу, как на земле горит около двадцати танков. “Илы” потерь не имеют.