– Да нет стрига со здоровой психикой – не существует таких, – передернул плечами фон Вегерхоф; ночь скрадывала черты бледного лица, и насколько ему соответствует этот беззаботный тон, понять было сложно. – У каждого из нас в жизни произошло что-то. Уже одно только обращение перетряхивает всю душу, да и то, что начинается после, пережить не так-то легко.
– Стало быть, если ты перед ними засветишься, если, пусть среди них и нет твоих прежних знакомцев, в тебе признают сородича… Они вступят с тобою в контакт?
– А с виду одни кости… – прошипел он, зло рванувшись вперед; звено звякнуло, соскользнув с крюка, и фон Вегерхоф приземлился на ноги, рванув цепь на себя.
– Это мне тоже многие говорили, – согласился он, тяжело оттолкнувшись плечом от стены и медленно прошагав к двери. – Александер, – позвал Курт, кивнув на клетку, – зверушка заждалась. Думаю, мы услышали все, что могли.
– Я сказал, что это не имеет смысла, – повторил стриг тихо.
– Намеки? – переспросил фон Вегерхоф. – Dieu préserve. Какие намеки? Я говорю в открытую. Не пытайся возражать; я мог бы ошибаться в логических заключениях, но этот criterium – безошибочен. Господа следователи, подле вас обоих попросту невозможно находиться – у меня возникает ощущение, что я пребываю в доме терпимости.