– Совсем не понятно, – в тон ей усмехнулась хозяйка. – Такие, как ты, в Москву на гулянку едут. Она же и работа, правда.
Она так сильно была всем этим увлечена, и не одномоментно, не накоротко увлечена, а долго, годами, – что не сразу заметила, как стала меняться жизнь.
А немецкие фильмы, снятые за тот год, который Полина провела в Москве, она просмотрела подряд перед своим отъездом – в кинозале в Малом Гнездниковском переулке, в том самом кинематографическом комитете, сотрудником которого представился ей Неволин при знакомстве. Об этом тоже вспоминать не хотелось, но не от душевной боли, а от одного лишь чувства стыда, которое появлялось при воспоминании о первой встрече с Неволиным, да и вообще о нем.
– Спасибо, – сказала Вика, вставая. И зачем-то сообщила: – Здесь весной соловей пел, в этом сквере. Я своими ушами слышала.
Вика вздрогнула. Из того, что он сказал, она не поняла ни слова. И смотрела на него, как кролик на удава.
– И вот вчера вдруг приезжает какое-то начальство, – сказала Серафима. – Я не очень разбираюсь, из Наркомата просвещения или из райкома партии, может быть. Ах, да какая разница, откуда! Начальство, и все. Велят всем прийти в актовый зал, и начинается что-то ужасное. Какой-то поток безумия. Я сначала подумала, это все заранее готовили, но нет, я бы все-таки знала. Все спонтанно, но так вдохновенно, как по нотам. То есть да, я понимаю, может быть или вдохновенно, или по нотам, но было вот именно это вместе.