– Не могу поверить, что вчера не было разговоров о засаде. Ваша шайка потеряла трех человек. Что ты слышал? Что говорили?
Главное – не приходилось окружать Турала сворой телохранителей, как это делают другие промышленники, оберегая детей от похитителей. Что путного вырастет из ребенка, которого с утра до вечера опекают вооруженные до зубов громилы?
– О, как это прекрасно! – простонала Клара. Великолепные обильные слезы хлынули у нее из глаз. Этот ее «слезный дар» – умение натурально плакать на сцене – всегда потрясал театральных зрителей.
– Она знает Кара-Гасым. Слышала. Теперь еще видела. Я тоже человек-слово. Обманет – приду в Агдам, найду ее, убью. Она знает. Лучше скажи: что теперь делать будешь? Твой враг Хачатур мертвая. Ты доволен?
Генерал крепко пожал Эрасту Петровичу руку, но на бульдожьем лице с выпуклым лбом и бисмарковскими усами не было приветливости. Его превосходительство не любил отставного статского советника, знал, что тому это отлично известно, и не считал нужным прикидываться. Причина антипатии была застарелая, из давнего прошлого. Жуковский прежде служил адъютантом у великого князя, московского генерал-губернатора, который считал Фандорина своим заклятым врагом. Его высочество уже лет десять как переселился в мир иной, но Владимир Федорович не жаловал Фандорина, так сказать, по наследству, в память о покойном. Эраст Петрович отвечал генералу полной взаимностью, ибо для того чтобы любить человека, который тебя не любит, надобно быть святым угодником или бодхисатвой, а ни тем, ни другим Фандорин не являлся.
Охраняли керосинопровод без дураков: шлагбаум с часовым, прожекторные вышки, вдоль стены – патрули, находившиеся в пределах видимости один от другого.