Гендельсон проснулся, сидел бледный, мотал головой, на морде все еще сонная одурь.
Я протянул к ней руки. Она только что была там, на ступеньках, и в следующее мгновение оказалась у меня на груди, тесно прижавшись, обхватив меня обеими руками.
— Вот гад, — сказал я. — Мамой Конька-Горбунка прикидываешься? А вдруг там какие-нибудь молодильные яблоки? Недаром же этот Агиляр все еще как огурчик прямо с грядки…
Под ногами дрогнуло, докатился звук тяжелого удара. Стрелки ликующе орали, обнимались, один от избытка чувств бил тупым концом копья в каменный зубец. Крестоносец вскинул руки к небу, затем смиренно сложил ладони и вознес молитву господу за удачный выстрел.
Дальше открытое пространство, деревья вдалеке, как черная высокая ограда. Под падающим с неба серебром блестит, как под дождем, часовня из черного камня. Гранит или мрамор, хрен разберет, но вид у нее пугающе свеженький. Но откуда среди леса часовня?
Я прошел еще несколько шагов, но тревожное чувство разрасталось, в мозгу засела заноза, пока не сообразил, что же здесь не так. Ругнувшись, я развернулся и почти побежал следом. Хотя свет сквозь кроны пробивается сильный, но где деревья стоят плотно, там ть глаза выколи. Я натыкался на острые сучья, больно уколол бок, там защемило, будто ткнули горячим железом.