Я представила, как он сейчас жадно обнюхивает кровавый комок, и сдавленно что-то пискнула.
– Зачем ты мне это говоришь? – от страха я едва не заплакала и попыталась забрать у него руку. – Ты хочешь меня испугать?
Два дня у меня все валилось из рук – дядюшка Абсалом повторял, что устал браниться на меня: я разливала и просыпала все, к чему прикасалась. Я бы ни за что не призналась дяде в том, отчего так рассеянна и встревожена, но, хвала богам, ему не было никакого дела до моих переживаний – господин придворный лекарь пребывал в зените своей славы и думал о том, как половчее использовать всеобщую к нему благосклонность.
– Уговоры его лишь рассердят, – вздохнул господин Казиро, разводя руками. – Господин подземелий недолюбливает болтунов и лишние слова. Много лет он дремлет, сберегая остатки сил, и пробудиться захочет, если посчитает причину достаточно важной…
Дядя лишь моргал и беспомощно вставлял «Э-э-э… вот как?» и «Кто бы мог подумать?». Герцогиня говорила сбивчиво, ее глаза при этом были наполнены слезами, готовыми вот-вот пролиться.
Положив сумку под подушку, впервые за несколько дней я заснула, не мучаясь тягостными размышлениями, – не успела подумать, что нужно изобрести предлог для того, чтобы завтра поутру отправиться в город, как тут же провалилась в глубокий сон. Это было и к добру, и к худу – проснулась я в хорошем настроении, однако безо всякого плана действий. Хвала богам, дядюшка быстро позавтракал, не заводя постылого разговора о неудаче с Кориусами, и сразу же направился засвидетельствовать свое почтение госпоже Вейдене. Обычно это оборачивалось долгими светскими беседами, во время которых дядя Абсалом щупал пульс у всех фрейлин по очереди и заверял каждую, что здоровья ей хватит, чтоб дожить до Страшного Судилища, ежели не забывать об отваре пустырника перед сном и теплой грелке на живот после каждого приема пищи.