— Может в окрестностях поискать? — робко подал голос Виктор. — Помните, чей-то МиГ валялся у Ротовки? — Вдруг там что живое?
Небо на востоке уже начало постепенно сереть, ночь отступала, а он все еще полз по этому, казалось бесконечному полю. Это давно превратилось в пытку, измученное тело требовало отдыха, отзываясь болью на каждое движение. Но остаться здесь, даже ради нескольких минут отдыха он не мог. Если раньше страх не давал сделать ничего, то стоило ему выползти из окопа, как этот же страх погнал его вперед. Страх остаться на этом поле, таким же безмолвным, скрюченным, мертвым. Страх подстегивался затихающими криками нашего раненного бойца, мелькающими в стороне нитками трассеров, вспыхивавшими позади огнями ракет. Но все же это, был уже не тот страх, он не мешал думать, не топил его волю. Он был только погонщик. Чувство самосохранения оказалось сильнее любых страхов. Именно оно вытолкнуло его из окопа и направило на восток, в ту сторону, где небо начинало светлеть.
— Чего? — Виктор даже остановился от удивления. — Задушил? А потом, наверное, зажарил и съел. Вот же люди. Никого я не душил, хотя убивал, да, — и он ненадолго замолчал, задумавшись. — А про себя рассказывать особо нечего. Вырос в Ростове, в детдоме. Родителей не помню. Из родни у меня можно сказать только один Шишкин. Мы с ним с детства вместе. Потом пошел учиться в ФЗУ. Там меня Игорь и подбил идти в аэроклуб. Пошел с ним за компанию, а оказался годным. Полетал немного и влюбился в небо. Там, — он ткнул рукой в темные облака, — там, все по-другому. Там другая жизнь. Там остаешься только ты, твой самолет и небо.
Готовность №1, дежурное звено… это красиво на бумаге, а в жизни оказалось куда прозаичней. Техники укрывали разогретые моторы теплыми чехлами, на Викторе чехла не было. Мороз усилился, промораживая землю, крепко покалывая открытое лицо, вытягивая последние крохи тепла. В открытых кабинах не спасают ни собачьи унты, ни меховые комбинезоны. Холодно. Виктор поежился, глядя размытый мглой горизонт, на серую рванину облаков: там, на высоте, ветер еще покрепче. Бр-р-р, неохота наверх. Время тянулось нудно, он ерзал на сиденье, пытаясь изменить положение затекших ног, пытался петь, но губы замерзали. Дежурства эти были скорее проформой, за последний месяц звено вылетало всего два раза.
— Ему курить не надо, — все еще хихикая, ответил Вахтанг, — как и пить. Он и без того дурной.
Таня сопела, но вырываться не спешила, постепенно успокаиваясь.