Ответа не последовало. Мужик, до того внимательно смотревший мне в лицо, уставился куда-то над моей головой. И как-то замер. Я обернулся. В воротах заимки стоял князь-волк. Здрасьте. Как-то он быстро сегодня. Совесть моя хвостатая. Но деваться некуда: «муж горниста» от моей руки помер.
Так-то, Ванюша. «Ежевечерне кричать белыми ягодицами» выглядит примерно вот так. Как ты себе сам не столь давно втолковывал: «управление даже средним хозяйством в здешних условиях предполагает регулярное применение телесных наказаний». Ты, явно, из молодых да ранний — хозяйство ещё маленькое, а массовая порка уже потребовалась.
Стоп. А не дурак ли я? Моё поколение как-то представляет себе исповедь по католическому варианту. По книгам, фильмам. В основном — в связи со всякими страшными тайнами и кошмарами. А православная исповедь нам мало знакома. Ну, отец Фёдор из «Двенадцати стульев». Воспользовался инсайдовской информацией и погорел.
«Государь, ваша одежда и внешность в полном порядке и не вызывает подозрений, но между вашей одеждой и вашим поведением — бросающийся в глаза разлад. Вы держитесь слишком прямо, ваши взоры слишком надменны. Ваши заботы не горбят спины, не приучают клонить голову, не заставляют смотреть себе под ноги, не поселяют в сердце страх и сомнение, которые делают голову понурой, а поступь неуверенной. Низкорождённый человек вечно согбен под бременем горьких забот. И вам необходимо научиться этому; вы должны подделать клейма бедности, несчастья, унижения, обид, которые обесчеловечивают человека и превращают его в преданного покорного раба, радующего взор своего господина, — иначе младенцы отгадают, что вы ряженый, и наша затея рухнет в первой же хижине, куда мы зайдём».
Если бы только порка. Чимахая подняли, раздели, к очередному столбу привязали. Подняли следующего — «пламенного горниста». Команду «Раздевайся» он выполнил спокойно. И пока руки вязали. Но когда к столбу начали цеплять, когда понял, что будут плетью бить — парень взвыл по-дурному. Он беспорядочно рвался, лягался и орал.
Потом я резко остановил вращение и, чуть замедленно, чуть манерно-подчёркнуто, чуть щёлкнув пятками своих без-каблучных мягких сапог, чуть выгнув «грудь колесом», вспомнив где-то, в каком-то историческом фильме, виденное, вытянул шашку вдоль руки, положив остриё себе на плечо. Постояли-посмотрели. Друг на друга. Я — как парадный лейб-казак, они — на полусогнутых. И… они опустились назад, носом в землю. На брюхо. На своё место. На нормальное смердячье место. На «дольше всех» завис в раскорячку в полуприседе Чимахай. Всё переводил взгляд с шашки в моей правой на дрючок в левой. Потом сообразил, что остался один, оглянулся. И грохнулся на колени. Потом — на живот. Потом, как положил их Ивашка перед моим приходом — сложил ладони на затылке. Всё. Бунт подавлен, плаванье продолжается. Приступаем к раздаче слонов. И — слоников.